...такие модели, будучи осмысляемыми, превращаются в идеологии. Опасность состоит в том, что при этом они, будучи всего лишь частью, начинают жить «самостоятельно», навязываться окружающим и подавлять неосмысленные пласты опыта (в том числе и собственного). И мы можем увидеть в Европе и Америке те аспекты, которые нам близки и понятны (и поэтому считаем их такими же людьми, как и мы). Но они, в силу «фильтров восприятия» – не видят этого у себя. И мы начинаем говорить о разнице... 

            Любой разговор об особенностях основывается на том, что это особенности чего-то более глубоко общего. И если мы говорим об особенностях национального менеджмента, то, безусловно, должны определить это общее, дабы особенности не повисли «в воздухе».

Смысл же такого анализа, смысл выяснения национальных особенностей состоит не в самолюбовании, а в достаточно холодном исследовании свойств. И цель его – определение неразвитых сторон своего и того, чей опыт, какой и каким образом может быть использован для усовершенствования. «Прививка» чужого опыта должна быть органичной, а не вноситься в виде чужеродного образования, вызывающего нарывы и заражения, и, отторгаемого через них.

Вот у нас в истории есть хороший опыт такого осмысленного отбора – принятие православия. Очень полезно оглядываться на то, как взвешенно было принято решение о неприятии мусульманства и о неприятии католицизма (подробности см. у Л.Н. Гумилева [8]). Более того, мотивы неприятия католицизма косвенно будут присутствовать и в настоящем анализе, поскольку то, что считается классикой менеджмента, порождено именно этой культурой.

Об общем.

Принято рассматривать менеджмент как знания и деятельность в области управления предприятиями. В последнее время этот термин распространяют и на управление социально-экономическими системами. И такой «рост» приводит к тому, что со стороны представителей менеджмента периодически возникают поползновения к обобщению этой дисциплины до управления вообще. Такие обобщающие заявления нельзя считать корректными хотя бы потому, что они не соответствуют реальному позиционированию менеджмента (рис. 1.).

Рис. 1. Позиционирование менеджмента как раздела общей теории управления.

Без сомнения управление (control) является более общим понятием. Менеджмент не занимается проблемами общих закономерностей, проблемами управления техническими системами и т.д. И поэтому его следует рассматривать как раздел современной теории управления (что следует из работ Н. Винера [5, 6]), обусловленный описанием проявления ее закономерностей в общественном управлении. То есть существенной особенностью менеджмента является то, что все закономерности управления в нем проявляются через рефлексивное взаимодействие людей. Любое действие в нем рассматривается как результат выбора, преломления через понимание его исполнителя, проявления того, как он ощущает мир и свое отношение к нему.

            Такое определение менеджмента позволяет увидеть роль ментальных и этнических моментов. С одной стороны выделена «бесчеловечная» составляющая – общие закономерности организации и управления. Они действительны и в описании действий людей и их отношений между собой. Однако, в «очеловеченном» управлении эти законы проявляются через ответственный выбор. В распоряжении людей имеется возможность[1]. Возможность применить эти закономерности с той или иной степенью и направленностью конструктивности или деструктивности[2] [2]. Вот с этой возможности начинается проявление как индивидуальных, так и интегральных этнических рефлексивных особенностей. И мы замечаем, что в разных социумах возникают разные формы механизмов общественного управления, что их разница порой воспринимается как принципиальная. При этом тот факт, что в основе лежит одна и та же «бесчеловечная» закономерность, преломленная через разное ментальное и этническое  восприятие, проходит мимо внимания основной массы исследователей.

Это заставляет критически отнестись к использованию слова «менеджмент» для терминологического обозначения этой области знания и умения. Однако это критическое отношение связано не с тем, что нужно искать другое слово, а в дистанцировании термина от ментальных моментов. Фактически в настоящее время мы под термином «менеджмент», обозначающим область знаний и умений по построению общественного управления, имеем дело только с одной ментальной моделью - с доктринальным оформлением особенностей общественного управления в Западной Европе и Америке (ареалом западноевропейского суперэтноса [7]). Его этические основы подробно описаны М. Вебером [4].

Достаточно очевидно, что такое дистанцирование может и должно быть результатом качественного расширения концептуально-теоретической основы того, что мы называем менеджментом. И степень расширения должна быть такова, чтобы мог сформироваться обобщенный конструкт. А различные ментальные модели менеджмента могли бы рассматриваться как его конкретизация.

Этот аспект можно пояснить и с другой стороны. В своей полноте опыт общественного управления един для всех людей (как общности, разделяемой по различным признакам). Но именно в силу нашего несовершенства, проявляющегося в ментальных и этнических «фильтрах восприятия» разные люди понимают и используют разные аспекты этого единого опыта. Мы редко фиксируем то, на основе чего строим конкретную модель, - нам кажется, что за этим стоят объективные «неколебимые» основы, не нуждающиеся в проверках и доказательствах. Однако наш когнитивный и инженерный опыт в первую очередь обусловлен окружающими обстоятельствами, той историей его формирования, которую мы восприняли в виде образования. И за этой  ментальной и этнической разницей пропадает понимание более глубокой общности.

Опасность состоит в том, что в этом случае отдельный частный опыт может быть принят за эту общность. Следствием могут быть только потери. Вместо мозаичного многообразия, получится тотальное однообразие частного опыта, спасующего перед теми ситуациями, к которым он неприспособлен. А значит, оставившего нас в них без управления, на милость случая.

Однако эта проблема существенно шире того, что является предметом настоящей работы и затронута потому, что необходимо было оговорить использование термина «менеджмент». В статье делается попытка сравнения понимания механизмов общественного управления в Западной Европе и в России. Понимания, которое «кристаллизовалось» в теоретически осмысленные схемы и модели. И именно оговоренное использование термина «менеджмент» позволит преодолеть кажущиеся принципиальными различия, корректно сопоставить «национальные особенности»,  выявить необходимые аспекты использования опыта других ментальных моделей и инновационный потенциал своей модели.

О «фильтрах восприятия».

            Тот факт, что представители разных суперэтносов имеют разные обычаи и нормы -неоспорим. Но этой констатации самой по себе недостаточно. Для понимания того, почему в западноевропейском и российском суперэтносах сложились разные подходы к управлению людьми необходимо получить формулировки, объясняющие характер восприятия. Формулировки, на основе которых можно было бы видеть как одно и то же явление рождает в головах людей разные объяснения.

            Однако сначала, дабы мысль о «фильтрах восприятия» не выглядела слишком декларативной, проиллюстрируем ее примером. Используем известный факт, – Л. фон Берталанффи был знаком с работами А.А. Богданова, но не ссылался на них. Этот пример нам важен по ряду причин, имеющих значение для настоящего исследования. Во-первых, потому, что в нем мы рассматриваем двух выдающихся ученых, – и это говорит об объективном характере и «силе работы» такого «фильтра». Во-вторых, идеи обеих позволяют глубже видеть основы модельных построений менеджмента. В-третьих, Л. фон Берталанффи можно рассматривать как достаточно яркого представителя западноевропейской культуры мышления, а А.А. Богданова – российской. 

Очевидная самостоятельность полученных первым обобщений не вызывает сомнений в его человеческой и научной добросовестности[3]. Остается только констатировать, что непонимание Л. фон Берталанффи, не позволившее ему увидеть близкие моменты в работах А.А. Богданова, опереться на них и дальше развить сформулированное им (Берталанффи), – след работы «фильтра восприятия» и след очень явственный. Т.е. оба опирались на объективные исследования природных явлений, и развивали близкие по направленности обобщения. Но то, что сформулировал А.А. Богданов прошло мимо внимания Л. фон Берталанффи[4] (вне «зоны восприимчивости фильтра»).

Следы, свидетельства, характеризующие содержательные моменты рассматриваемых нами «фильтров восприятия», содержатся в языке. Если мы сравним то, как используются некоторые понятия, то эксплицируем работу этих «фильтров». И здесь обнаружим, что, только добравшись до свидетельств отличия в мышлении греков и римлян, мы сможем получить интересующие нас формулировки.

В мышлении греков присутствие, бытие понималось как действительность (energeia).

Действительное есть действующее или сделанное: про-изводящее или про-из-веденное в присутствие. «Действительность» означает тогда, при достаточной широте осмысления: произведенная в присутствие налич­ность или завершенное пребывание спонтанно себя про-изводящего. «Действительность» по-гречески — «энергия». «Энергия» относится к индоевропейскому корню uerg, откуда немецкое Werk и греческое «эргон». И никогда не будет лишним подчеркнуть: основная черта действия как энергии заключается не в efficere и effectus, не в результативности акта, а в том, что вещь выходит к непотаенному предстоянию и предлежанию. Даже говоря о том же самом, что латиняне назовут causa efficiens, греки — например Аристотель — никогда не имеют в виду достижение результата[5]. «Эргон» есть то «деяние», совершение которого есть выход вещи к полноте своего присутствия; «эргон» есть то, что в собственном и высшем смысле при-сутствует. Поэтому и толь­ко поэтому Аристотель называет полноту пребывания подлинно присут­ствующего «энергией» или «энтелехией»: пребыванием в завершенной полноте (а именно в полноте всего возможного для вещи при-сутствия). Эти имена, образованные Аристотелем для обозначения настоящего и полного пребывания при-сутствующего, целой пропастью отделены по называемой ими реальности от более позднего, новоевропейского значе­ния слова «энергия» в смысле силы, а «энтелехия» — в смысле рас­положенности и способности к действию.

Основное аристотелевское обозначение при-сутствия, «энергия», удо­влетворительно переводится нашим словом «действительность» только в случае, если мы со своей стороны понимаем «действие» по-гречески в смысле про (в выступании к присутствию)-из (из потаенности)-ведения.» «Суть» в составе так понятого «при-сутствия» - то же самое слово, что «истина», пребывающее основание вещи. При-сутствие мы мыслим как пребывание того, что, открывшись в своей непотаенности, остается в ней. В послеаристотелевскую эпоху, однако, это значение «энергии» — «пребывание-в-произведенности» - затемняется в пользу другого. Рим­ляне переводят, т. е. понимают, «эргон» исходя из operatio в смысле actio и говорят вместо «энергии» — actus, совершенно другое слово с совсем другой областью значения. Про-изведенное оказывается теперь резуль­татом той или иной «operatio»[6]. Результат есть то, что получается из «акции» и следует за ней: следствие. Действительное теперь - это получившееся в порядке следствия. Следствие вызывается тем, что ему предшествует, причиной (causa). Действительное выступает отныне в свете каузальности, во главе которой стоит causa effeciens. Даже Бога в теологии — не в вере — начинают представлять в виде causa prima, первопричины. В конце концов, при прослеживании причинно-следствен­ных отношений на передний план выступает порядок следования и тем самым протекание во времени. Кант понимает причинность как закон временного следования. В новейших работах В. Гейзенберга проблема причинности становится чисто математической задачей измерения вре­мени. С этим сдвигом в действительности действительного связано, однако, еще нечто другое, не менее существенное. Следствие в смысле результата действия выступает как вещь, получившаяся в ходе некото­рой деятельности, что теперь значит — усилия и работы. Что достиг­нуто как следствие такой деятельности, то и действительно. Слово «действительно» звучит сегодня в смысле уверения и значит то же, что «несомненно» и «верно». Вместо «это несомненно так» мы говорим: «это действительно так», «это на деле так». И то обстоятельство, что слово «действительно» с начала Нового времени, с 17 века, совпало по смыслу с «несомненно»,— не случайность и не безобидный каприз меняющегося словарного значения.

«Действительное» в смысле фактического противопоставляется те­перь тому, что не выдерживает проверки и представляется пустой види­мостью или простым мнением. Впрочем, даже в этом многократно изменившемся значении действительное все еще сохраняет прежнюю - теперь, правда, ослабленную и иначе дающую о себе знать - основную черту присутствующего, самообнаружение.

Сейчас, однако, присутствие дает о себе знать в качестве следствия. Причинное следование имеет своим результатом то, что присутству­ющее благодаря ему достигает удостоверенного статуса и в этом статусе предстает. Действительное являет себя теперь в статусе пред-мета.

Этот фрагмент работы М. Хайдеггера “Наука и осмысление”, в котором анализируется перетолкование понятия “энергия” перекликается и дополняется его же анализом того, что происходило с учением о причинности (“Вопрос о технике”).

То, что имеет своим последствием действие, называют причи­ной. …

Столетиями философия учит, что есть четыре причины; 1) causa materialis, материал, вещество, из которого изготовляется, например, серебряная чаша; 2) causa formalis, форма, образ, какую принимает этот материал; 3) causa finalis, цель, например жертвоприношение, которым определяются форма и материал нужной для него чаши; 4) causa efficiens, создающая своим действием результат, готовую реальную ча­шу, т. е, серебряных дел мастер. …

А что если существо причинности тоже окутано мраком? Правда, вот уже сколько веков философы ведут себя так, словно учение о четырех причинах свалилось с неба в виде самоочевиднейшей истины. Но не пора ли уже спросить: почему причин именно четыре? Что по отношению к перечисленной четверице называется собственно «причиной»? Откуда в характере причинности четырех причин такое единство, что они оказываются взаимосвязаны? ….

Причину с давних пор привыкли представлять как действующую силу. Действие тут означает получение следствия, результата. Дейст­вующая причина, causa efficiens, одна из четырех, решающим образом определяет всю каузальность. Дело доходит до того, что целевая причи­на, causa finalis, вообще уже не причисляется к каузальности. Causa, casus идет от глагола cadere, падать, и означает то, из-за чьего воздействия «выпадает» то или иное следствие. Учение о четырех причинах восходит к Аристотелю. Однако в сфере греческого мышления и для Аристотеля все, что последующие эпохи ищут у греков под понятием и рубрикой «причинности», не имеет просто ничего общего с действием и воздейст­вием. Что мы именуем причиной, а римляне causa, у греков зовется aϊtiou: виновное в чем-то другом. Четыре причины - четыре связанных между собой вида виновности. Это можно пояснить на примере.

Серебро - то, из чего изготовлена серебряная чаша. Как определен­ный материал (ΰλη) оно отчасти виновно в чаше. Чаша обязана серебру тем, из чего она состоит. Жертвенный сосуд обязан собою, однако, не только серебру. Будучи серебряной чашей, вещь, обязанная этим сереб­ру, выступает в виде чаши, а не в виде пряжки или кольца. Соответствен­но жертвенный прибор обязан также образу (эйдосу) своей чашеобразности. Серебро, в котором воплотился образ чаши, и вид, в котором явилось серебряное, вместе по-своему виновны в жертвенном приборе.

Но главный его виновник все-таки нечто третье. Это то, что с самого начала очертило чашу сферой освящения и жертвоприношения. Благодаря этому она приобретает определенность как жертвенный сосуд. Очертания придают вещи законченность. С такой законченностью вещь не кончается, а наоборот, от нее начинается в качестве того, чем будет после изготовления. Конец, завершение в указанном смысле называется по-гречески τέλος, что сплошь да рядом переводят и тем перетолковывают как «цель» и «назначение». «Телос» — виновник же­ртвенного сосуда в том же смысле, в каком его совиновниками являются материал и образ.

Наконец, совиновником наличия и готовности сделанного жертвен­ного прибора выступает нечто четвертое: серебряных дел мастер; но вовсе не тем, что, действуя, он производит готовую жертвенную чашу как следствие своего действия, вовсе не как causa efficiens.

Учение Аристотеля и не знает называемой этим именем причины, и не применяет греческого слова с таким значением[7].

Серебряных дел мастер, разбираясь в трех названных видах вины, собирает их воедино. Разборчивое собирание по-гречески значит λέγειυ, λόγος. Логос коренится в αποφαίυεσθαι, выявляющем обнаружении. Серебряных дел мастер - совиновник чаши в том смысле, что от него начинается и через него достигается ее окончательная готовность. Три вышеназванных вида вины благодаря собирающей разборчивости сереб­ряных дел мастера проявляют себя и вступают во взаимосвязь, ведущую к возникновению готовой чаши.

Безусловно, при переводах не ставилась задача «творчески переосмыслить» греков. Но особенности мышления римлян, породившие такой феномен как латинский язык[8], привели к тому, что в виде перевода Аристотеля они зафиксировали именно свое понимание тех основ мировоззрения, которые наработали греки. Однако именно это их перетолкование было далее зафиксировано как первоисточник.

Теперь у нас есть возможность сравнения. Присутствие, бытие как действительность («пребывание-в-произведенности» [15]) стало у римлян актом, документируемым  (actum – документ) проявлением. Т.е. не проявившееся в той или иной, пусть и не заметной, форме действие, которое характеризует природный феномен, а принципиальная возможность его документированности стала признаком присутствия[9]. Вот такое перетолкование фиксирует то, что позже развилось в антропоцентризм. Действительно, зафиксировать присутствие мира документом может только человек. У греков же человек являлся одной из стихий, «человеком-в-мире» [16].

Движение мира как проявление его действительности («Мир – это вечно живой огонь, мерами вспыхивающий и мерами угасающий») заменяется движением как проявлением эффектов, чем-то (законом) предписанным. И тогда человек, «овладев законом», овладевает миром.

Действие, которое греки видят как про (выступание к присутствию)-из (из потаенности)-ведение, тонкое переплетение, вязь стихий, римляне видят как акции, операции, совершаемые с элементами[10]. Для действия-произведения совершенство рассматривается как достижение «вписанности» в эту вязь (выявляющее обнаружение чего-то в этой вязи), не нарушающее ее. Но для действия-акции важно исполнение (effectus), которое можно задокументировать. Для этого действие должно выделиться («выпасть») или его необходимо выделить (создать казус). Совершенство выражается эффективностью, - исполнительностью, способностью достичь результата, несмотря ни на что. Вот эти различия несомненно сказались на восприятии идей христианства в Византии и Западном Риме и без сомнения стали одной из решающих причин его раскола на православие и католицизм.

Эти два вида восприятия мира имеют гораздо более древнее происхождение и они во многом определили развитие греческой и римской цивилизаций. Для нас же свидетельства римлян и греков удобны именно в плане проводимого анализа. Исторически культура западноевропейского суперэтноса «выросла» из Рима. Племена, разрушившие его, перенимали язык, опыт военного, административного, юридического построения. А с этим переходили все коренные особенности мышления и культуры римлян[11]. А вот восточнославянский, а затем российский суперэтнос в своей культуре стал преемником Греции (через Византию), приняв православие, испытав при этом очень сильное влияние Великой Степи (впитав его и не пропустив на Запад). Еще раз стоит вспомнить то, что выбор православия был осмысленным цивилизационным выбором, а не бессознательным «поглощением» чужой культуры.

Итак, рассмотрение проблемы «фильтров восприятия» привело нас к выявлению двух существенно разных типов рефлексии (образа понимания мира и обусловленного им образа действия). И именно разница между ними, содержание которой описано в настоящем разделе основой того, во многом объясняет существенные отличия в моделях менеджмента. 

Оформление западной модели менеджмента.

Начиная сравнение, следует отметить наличие четко выявляемого момента доктринального оформления культуры общественного управления западноевропейского суперэтноса. К работам, зафиксировавшим «точку кристаллизации» западной модели менеджмента, относятся: “Основные черты промышленной администрации -    предвидение, организация, распорядительство, координирование, контроль“ А. Файоля (1916г.), «Принципы научного управления» Ф. Тейлора (1911г.) и «Двенадцать принципов производительности» Г. Эмерсона (1911г.).

Их анализ позволяет зафиксировать схему возникновения модели управления предприятием западного менеджмента, показанную на рис. 2.

Рис. 2. Схема возникновения западной модели менеджмента.

На этой схеме показано, как мировоззренческие предпосылки, которые воспринимаются как очевиднейшие основы, реализуются в виде соответствующих взглядов на то, как надо исследовать мир и использовать эти знания. Соответственно  возникают конкретные модели.

Ведущей мировоззренческой предпосылкой для западноевропейского типа рефлексии[12] можно считать видение мира как проявления эффектов. Эффект представляет собой детерминированный результат действия, рассматриваемого как акция, операция, связанная с конкретным элементом. Это соответственно направило когнитивную и инженерную программу (под ней понимается обусловленность развития всего комплекса знаний и техник их применения).

Ее сущность состоит в установлении факторов, однозначно определяющих проявление эффекта и в практическом воспроизведении этой зависимости. Нельзя не отметить, что рассмотрение результата как детерминированного эффекта операции, связанной с конкретным элементом, стало очень удобной предпосылкой для становления формального аппарата западной науки и инженерии, основанного на рационалистической традиции[13]. Такая связь описывалась как закономерность, в которой причина и следствие были однозначно и жестко связаны. При необходимости учета нескольких причин, обуславливающих общее воздействие, эта жесткость не позволяла существенно отходить от идеи аддитивности их влияния, что позволило разработать соответствующий аппарат синтеза. Эта традиция позволила в теоретическом описании заменить слово символом. Именно ей мы обязаны развитием современной математики, которая взяла на себя роль языка, фиксирующего сущностные, очищенные от «одежки конкретности» соотношения.

Основным объектом приложения этого аппарата стала механика. В результате она взяла на себя роль мировоззрения[14], т.е. доктрины, фиксирующей модель мира и метода ее интерпретации для конкретного описываемого явления. Следует отметить, что более точно традицию, развиваемую в рамках этой программы можно охарактеризовать как науку и инженерию законов[15]. В ее основе описание мира как однозначно устанавливаемых закономерностей, внимание к поиску и установлению очевидной и однозначной связи между действием и результирующим эффектом (детерминизм). Все, что не подходит под установление однозначной связи рассматривается как случайность. На практике же требуется воплотить эту закономерность с максимальным эффектом.

И вот теперь мы можем понять, как появилась модель, лежащая в основе западных представлений о менеджменте. Исходная мировоззренческая посылка позволила конкретно описать предприятие как средство массового тиражирования некоторого, основанного на известной закономерности, эффекта, связанного с поставом[16], обеспечивающим некоторую потребность людей. При этом успех предприятия (получение прибыли) рассматривается как обязательный, имеющий характер закономерности, результат усилий. Таким образом, предприятие в целом описывается как средство для выполнения некоторой акции (транзакции), реализующей закономерность проявления успеха усилий. А. Файоль разработал теоретическое описание предприятия как механизма управления, воплощающего эту закономерность. Это операционная картина, характеризующая состав и согласованную работу элементов, требования к их эффективности. Она описывает необходимый набор операций и синхронизирована таким образом, чтобы не оставить ни малейших возможностей возникновения помех для достижения результата и максимизировать его. Синхронизация достигается процедурной регламентацией усилий работников. Их обязанностью является эффективное исполнение предписанных им действий. Само обязание к действию носит нормативно-правовой характер.

Регламентация и процедурная связь образуют жесткий «каркас», обеспечивающий согласованность исполнений и соединение их в единый результат. Помехи в этой модели возникают в результате появления нерегламентированных и неконтролируемых действий. Поэтому в описании предприятия проявляется администрация[17] - отдельная группа сотрудников, воплощающих этот механизм управления. В их обязанности входит выбор применяемых процедур, доведение этого решения до каждого исполнителя, за работу которого они отвечают, контроль за их исполнительностью и пресечение действий, выходящих за рамки регламентации и процедур.

Рефлексивные аспекты в западной модели связаны с проявлением личной эффективности. Бытие, присутствие человека воспринимается через наличие некоторого эффекта, очевидно с ним связанного. И для владельца – предприятие – средство проявления и максимизации того эффекта, через который он зафиксирует свое присутствие. Присутствие, бытие работника – это максимальное проявление им того эффекта, ради которого он был нанят. Именно такое отношение создало «почву» для появления «Принципов научного управления» Ф. Тейлора и этой работой было закреплено в модели. Это и определяет основные аспекты развития проблематики рефлексивного управления в западной модели менеджмента, в которой ищутся те мотивы, которые бы стали causa effeciens.

Первое, что бросается в глаза, так это аналогия получившейся модели с машиной. Это наиболее характерно для Ф. Тейлора и в меньшей степени для А. Файоля и Г. Эмерсона. Но, тем не менее, четкая процедурность, подход к человеку как к детали, необходимой для обеспечения работоспособности машины-предприятия характерен и для них. Здесь еще раз необходимо оговорить то, что речь идет о модели. Безусловно, полный комплекс ощущений о том, что такое предприятие, как оно работает, - у этих авторов гораздо шире (это особенно заметно у Г. Эмерсона, несколько менее у А. Файоля). В этом отношении интересны ассоциации между работой А. Файоля и «Болеро» М. Равеля, сочинения, написанного под впечатлением от посещения механического завода. Соединение подчеркнуто безжизненного ритма, выдерживаемого практически солирующей партией барабана, и мелодии, вынужденной жить в этом ритме, но и дающей жизнь всему произведению[18] может рассматриваться как очень выразительная иллюстрация к «Основным чертам промышленной администрации …» А. Файоля. Но в отношении «сухого остатка» можно с полной уверенностью говорить о том, что все три автора описали одну модель, акцентировав внимание на ее разных аспектах.

И вот в том, что из всего комплекса ощущений было «кристаллизовано» в теоретических моделях, наиболее ярко проявились ментальные и этнические «фильтры восприятия». Их работу можно увидеть в том, какие модельные аналогии были использованы для формализации опыта.

В представленной картине формирования модели управления предприятием  можно поискать истоки формирования термина «менеджмент» и некоторых моментов, связанных с его последующим развитием. В ходе формирования описанной выше модели пришлось решить ряд концептуальных проблем, касавшихся управления вообще. Здесь следует отметить, что в самостоятельную теорию знания о методах управления начали оформляться с середины ХХ века[19]. И термином, обозначившим эту теорию, стало слово «control». В этом смысле разработки Тейлора, Файоля, Эмерсона оказались новаторскими. В частности, у А. Файоля можно увидеть описание, близкое по содержанию к тому конструкту, который предложил Н. Винер в качестве классического контура управления с обратной связью. Однако, авторы – описатели западной модели менеджмента не стали выходить за рамки непосредственно решаемой задачи (может быть за исключением Г. Эмерсона, у которого есть ряд весьма глубоких и актуальных обобщений). Сформировавшаяся область знания была терминологически обозначена. А вот ограниченность конкретной проблематикой возможно и породила последующую обособленность менеджмента. В итоге в общей теории управления сформировалась более обобщенная картина, и Н. Винером было «узаконено» ее более общее положение по отношению к менеджменту. Это, впрочем, не привело пока к преодолению изоляционизма менеджмента.

О российской модели менеджмента.

Эти рассуждения исходят из того, что мы располагаем достаточно глубокой собственной культурой управления. Да, мы зачастую пренебрежительно относимся к ней, считаем, что у нас беспорядок и бестолковщина. Но собирать в XIII веке с Москвы и поддерживать в единстве Великое княжество Московское, Царство Московское, Российскую империю, Советский Союз было бы невозможно без высокой культуры управления.

Отметим, что само мнение об отсутствии у нас культуры управления – результат взгляда через «фильтр восприятия» западноевропейского суперэтноса. Т.е. отсутствие воспринимаемых через эти «фильтры» эффектов является свидетельством отсутствия явления. И с их точки зрения у нас беспорядок, в котором может разобраться только «загадочная русская душа».

Однако рассмотрим некоторые факты (может быть не такого масштаба как создание российской империи). Существует предприятие - Единая энергосистема России. Отметим, что аналогичный проект, осуществленный США за менее короткую историю имел уже три системных кризиса. Российский вариант, даже, несмотря на Великую отечественную войну, хозяйственный кризис 90-х годов ХХ века – нет. Неужели такой запас прочности не есть свидетельство высокой культуры организации и управления? Еще пример – создание всесоюзной системы переливания крови. Неужели это не мощный организаторский и управленческий проект? А создание отечественного ВПК, который при всех отмечаемых в нем недостатках тоже является выдающимся осуществленным организационным и управленческим проектом?

Итак, мы с полным правом можем говорить о том, что обладаем собственной и высокой культурой менеджмента. Для того, чтобы более явно сформулировать ее основные черты и особенности используем схему рассуждения, проведенного нами выше (см. рис. 3). Исходной точкой будет иная мировоззренческая посылка, а её отличие от западноевропейской, описанное выше в разделе «О фильтрах восприятия», предопределяет существенную разницу в когнитивной и инженерной программе. Сущность отличия - это изучение соединенности разных предпосылок, приводящих к явленности в ее полноте. Такой подход можно именовать как наука и инженерия событий.

Рис. 3. Схема возникновения отечественной модели менеджмента.

Здесь следует отметить, что арсенал устанавливающе-фиксирующих методов, развитый западной наукой, оказался недостаточен для работы с такой мировоззренческой посылкой. Это, в первую очередь, обусловлено тем, что детерминированность результата рассматривается как итог организации всего комплекса конкретных факторов. Здесь проявляется существенное отличие от детерминизма науки и инженерии законов. Т.е. непосредственно используемые обстоятельства образуют в итоге некоторое новое, которое не является их суммой. В связи исходных факторов и итогового результата появляется промежуточное «интегрирующее» звено, которое включает в общую схему широкий набор неочевидных обстоятельств. Это существенно меняет подход к пониманию и инженерному решению проблемы синтеза, поскольку на принципиальном уровне расширяет требования к учету неаддитивности[20]. Но и обуславливает затруднения в создании формального аппарата, обслуживающего такую когнитивную и инженерную программу. Только в XX веке стали возникать основания для его оформления. Обобщенно они выражены тезисом Мартина Хайдеггера: «Устанавливающе-фиксирующая процедура всякой теории действительного есть исчисление» [15]. Именно это положение обосновывает «Тектологию» А.А. Богданова как строго формализованную работу. Но не менее важно и то, что это положение устанавливает связь традиций науки и инженерии законов и науки и инженерии событий.

Такая формулировка позволяет однозначно указать источники, в которых описана модель, характеризующая отечественные подходы к менеджменту. Это: «Эмпириомонизм», «Тектология» и «Наука об общественном сознании» А.А. Богданова. Однако при этом необходимо обязательно упомянуть еще две работы: «Наука побеждать» А.В. Суворова (1795 г.) и «Отношение философии к кибернетике как искусству управления народом» Б. Трентовского[21] (1843г.), в которых разработаны (а генералиссимусом А.В. Суворовым и весьма успешно применялись) положения, позже развитые и обобщенные А.А. Богдановым.

Здесь следует отметить, что работы А.А. Богданова непосредственно не были направлены на решение конкретной задачи описания промышленного предприятия. Их основная проблематика связана с описанием существенно более масштабных объединений людей[22]. Однако сейчас мы наблюдаем расширение проблематики западной модели менеджмента на описание аналогичных задач. Т.е., если отечественную модель менеджмента можно рассматривать как результат дедукции методов управления масштабными объединениями людей, то в западной модели мы видим индуктивное движение от управления предприятием к более масштабным задачам.

Для российской модели естественно понимание производства как произведения[23]. И А.А. Богданов формирует подход, позволяющий его рассматривать как механизм организации: производство – это «организация внешних сил природы, организация человеческих сил, организация опыта». В этой модели итоговый результат ставится в зависимость от полноты подготовки инфраструктурных предпосылок, обусловленных как усилиями людей, так и складывающимися обстоятельствами. Эта зависимость не  очевидна. Проявление результата обусловлено умением работников координировать свои усилия, воспроизводя «организационный опыт природы» в сознательной, планомерной производственной деятельности. Полнота квалификационных навыков, профессионализм включает в себя не только специальные умения, но и умение координировать свои усилия с другими участниками. Для такой модели естественно «идеологическое» обязание к действию, основанное на разделении общего интереса, понимании своей роли в достижении цели.

Регламентация в такой модели обусловлена обеспечением конкретных форм взаимодействия сотрудников в зависимости от складывающейся ситуации и перестроения этого взаимодействия при изменениях. Помехи в ней возникают вследствии неполноты умений участников, в том числе и их неумения согласовать свои действия. Однако наличие отдельной группы сотрудников, которая была бы ответственна за координацию,  в ней не предусматривается. Такая степень организации обусловлена составом умений участников предприятия, в том числе и умением координировать свои усилия. Руководство в этой модели становится ролевым, т.е. связанным с тем, кто в лучше понимает связь текущей ситуации и общей целесообразности. Детерминированность как бы «скрыта» осознанным умением координировать стихийные проявления, отсутствием конкретно ответственных за координацию сотрудников.

Доминантой этой модели является проблема синтеза интересов разных людей в общей целесообразности совместного действия. Предприятие, с этих позиций, – это группа людей объединившихся, чтобы предпринять совместно действия, обусловленные разделяемой ими целесообразностью. Решение проблемы согласованности в этой модели ищется как достижение такого уровня подготовленности людей, при котором их взаимодействие становится результатом понимания. В его основе осмысленное следование некоторой общей цели.

В российской модели рефлексивные аспекты обусловлены тем, что бытие, присутствие фиксируется через наличие некоторого внутренне разделяемого момента, обуславливающего участие в общем деле. Таким образом, возникает не процедурное объединение, а некоторое сообщество. Создание предприятия для основателя, владельца – это предпринимаемое им движение к поиску в себе. Присутствие, бытие работника – это уже разделение именно этого движения. Такое отношение создало «почву» для появления «Отношения философии к кибернетике как искусству управления народом», «Эмпириомонизма», «Науки об общественном сознании». Основные аспекты рефлексивного управления связаны с поиском мотивов, в которых бы проявился λόγος.

Сопоставление отечественной и западной моделей менеджмента.

            Представленный упорядоченный взгляд на схемы возникновения западной и российской моделей менеджмента позволяет провести их сопоставление.

            Для того, чтобы возникающая картина была более полной используем сравнение  «Тектологии» А.А. Богданова и «Основных черт промышленной администрации …» А. Файоля. Если отвлечься от масштаба обобщения, то оба автора ставили перед собой очень похожую задачу – описание решения проблемы обеспечения совместной деятельности людей. В нижеследующей таблице будет представлено сравнение ряда положений.

Таблица 1.

Перед нами два вида механизма.

В одном детерминированность результата рассматривается как однозначное следствие исключительно исполнительных действий работников. Для этого они процедурно обязываются, принуждаются к экстремальным усилиям, к максимально эффективному исполнению своих операций. Эта избыточность усилий необходима для того, чтобы эффект от случайных факторов не был заметен по сравнению с достигаемым эффектом. Т.е. это механизм постоянной насильственной процедурной мобилизации исполнительных возможностей, их интенсивного и сверхинтенсивного  использования для максимального проявления эффекта в интересах владеющего этим механизмом.

В другом результат рассматривается как итог сведения воедино (конъюгации[25]) как действий работников так и хода окружающих событий. Это более сложный подход к обеспечению детерминированности результата. Для его воплощения необходимо располагать не только соответствующим набором специальных умений, но и умением целесообразно координировать проявления своих усилий. Причем это не только координация усилий работников между собой, но и координация их с ходом событий. В «приведении» сотрудника к исполнению ведущую роль играют факторы рефлексивного взаимодействия, основанного на разделении некоторых идейных посылок. Т.е. это механизм мобилизации исполнительных возможностей, основанный на взаимопонимании его участников и разделении ими некоторой общей идейной посылки. Однако результат его работы должен быть максимально естественен, «вписан» в окружающий ход событий.

Вот здесь можно отметить основные проблемные точки российских подходов и российской модели, обусловленные применением более сложной («мягкой») связи усилий с результатом, что вызвано необходимостью подготовки инфраструктурных условий, напрямую с ним не связанных. Эта модель основана на высокой самостоятельности отдельного работника и приоритетом «идеологического» объединения над процедурным.

 Возможность использования в организации работ элементов хаоса, порождает и принципиальную возможность развития этих элементов в хаос. Очевидно, что проявление хаоса становится возможным в результате недостаточности идеологического «скрепляющего» влияния («До Бога - высоко, до царя – далеко»). Это проявляется в необязательности исполнения, его зависимости от малопрогнозируемых факторов; возникновении нескольких центров принятия решений и, соответственно, сложных схем согласования между ними; возникновении не обусловленных работой предприятия рабочих мест и т.п.

Еще одной проблемой является медленная мобилизация усилий в экстремальных ситуациях (инфраструктурные условия готовятся долго), меньшая приспособленность модели к ним. Действительно, «мягкая» связь значительно медленнее мобилизует усилия («Русский мужик долго запрягает …» – и мы знаем много примеров из своей истории). Следствием этого становится и то, что уровень усилий обеспечивается за счет массовости.

Следует отметить, что отсутствие ориентации на очевидный эффект, «собирание» воедино инфраструктурных усилий, «замаскированность» использованием элементов хаоса делает наличие управления с точки зрения западной модели неочевидным. Этому же способствует отсутствие «прописных» регламентаций и выделенной группы работников, их контролирующих.

Еще одним моментом «незаметности» менеджмента в России является принципиальное отсутствие ориентации на максимальный рекламный эффект. Даже грандиозные достижения остаются малозаметными или появляются как-бы из ничего.

В итоге - мнение об отсутствии модели управления в России. Это мнение усиливается и реально проявляющимися слабостями модели, охарактеризованными выше.

Вот на таком фоне особенности западной модели выделяются очень контрастно. Наличие управления, связи усилий с результатами в ней, направленность на подавление какого-либо хаоса очевидны. Процедурное обязание к действию соблюдается вне зависимости от «идеологических» моментов и для него не существует «удаленности». Мобилизационный эффект в этой модели, ее приспособленность к экстремальным обстоятельствам также очевидны.

Однако вот уравновешивающие мнения о ее «преимуществах».

Г. Эмерсон: «Истинная производительность всегда дает максимальные результаты при минимальных усилиях; напряжение, наоборот, дает довольно крупные результаты лишь при усилиях ненормально тяжелых. … Различие между этими двумя принципами носит характер не только принципиальный, но и физиологический.»

А.А. Богданов: «Типически, системная дифференциация становится вредной тогда, когда в ней выступает какая-нибудь частичная чрезмерность, одностороннее развитие каких-либо элементов. Чаще всего это бывает вынужденным результатом социальных условий – общественного и технического разделения труда.

С этой точки зрения следует, между прочим, оценивать некоторые поразительные эффекты тэйлоризации механических усилий работника, когда без изменения самых методов работы, путем хронометражного подбора людей и путем сдельно-премиальной платы. Производительность на одного рабочего повышается в 3-4 раза и больше. Это означает именно одностороннее развитие какой-нибудь специальной, иногда весьма мелкой функции, по «рекордному» типу, со всеми шансами на ранний и ускоренный упадок организма»

Для получения более полного понимания разницы между двумя рассматриваемыми моделями можно провести сравнением с излучением лазера. Здесь есть две составляющие – накачка и непосредственно излучение. И вот если для российской модели в первую очередь важна  «накачка», создание всего комплекса инфраструктурных предпосылок (для него первична организация, которая создает возможность управления), которые делают практически неизбежным и «излучение» и его «направленность», то для западной модели мы видим обратную картину. В ней на втором плане стоит создание инфраструктурных предпосылок, а на первом плане - механизм обязания «излучения»-исполнения (первично управление, а его результатом является организация).

            И, наконец, еще одно важное сопоставление – это степень разработанности моделей. Очевидно, что более сложная программа науки и инженерии событий развивается с отставанием от программы науки и инженерии законов. И если доктринальное оформление второй давно завершено (это связано с именами Галилея, Декарта, Ньютона, Лейбница), то доктринальное оформление первой только начато (это одно из важнейших значение «Тектологии» А.А. Богданова). Соответственно, формальный аппарат исчисления, обеспечивающего «кристаллизацию» опыта в модели менее развит. И это также является одним из факторов, обосновывающих мнение об отсутствии отечественной модели менеджмента.

Заключение. 

            Теперь можно вернуться к исходной посылке, связанной с анализом свойств отечественной модели менеджмента, выявлением ее слабых мест и возможностей совершенствования. И сделать несколько соответствующих утверждений.

            Отечественная модель обладает большим потенциалом, скорее всего даже большим, чем западная (в силу того, что является одним из конкретных проявлений более сложной когнитивной и инженерной программы). Но для раскрытия ее потенциала необходим существенно более высокий уровень методической разработанности. Без этого более вероятно, что будут проявляться ее слабые стороны.

            Очевидно, что в этом отношении полезен опыт западной модели. В первую очередь – опыт процедурного обеспечения общей работы, опыт процедурного принуждения к исполнению. Но при выработке своих подходов к процедуре необходимо учесть более сложную схему детерминации. Более простой подход к детерминации уже был опробован. Характерными в этом отношении являются слова о солдате как вещи, артикулом предусмотренной, или известное выражение о винтике и колесике единой пролетарской машины [9]. В целом же проведенное сравнение показывает то, что в отечественной модели слабо разработаны вопросы дегрессии [2]. И именно с этой точки зрения следует изучать опыт западного менеджмента.

Вообще проблема «вживления» опыта западной модели является пока неразрешенной. Мы уже имеем длительный исторический опыт попыток ее использования. Можно сказать, что первой попыткой были реформы Петра I. Еще одним проявлением этих противоположностей стали разногласия между А.А. Богдановым и В.И. Лениным, носившие весьма не личный характер и ставшие одной из существенных причин трагического развития событий в России в начале и середине XX века. Ну и то, что проблема не разрешена и по сей день, подтверждается совсем недавним опытом реформ начала 90-х годов XX века, в которых была повторена та же ошибка – прямое копирование западного опыта. Одним из редких достижений в отношении гармоничного использования аспектов, характерных для западных подходов, является то управление войсками, которое создал генералиссимус А.В. Суворов.

Действительно, стоит еще раз отметить то, что обе модели менеджмента порождены существенно разными типами рефлексии, обусловившими соответствующие «фильтры восприятия». В одном подавление хаоса для достижения результата, в другом – использование его элементов. В одном опора на процедурное обязание (служение процедуре), в другом – на идейное (служение идее). Этические принципы одной основаны на протестантизме [4] (рассматриваемом как радикальное направление западного христианства), этические принципы другой – на православии.

И здесь необходимо коснуться того, что такие модели, будучи осмысляемыми, превращаются в идеологии. Опасность состоит в том, что при этом они, будучи всего лишь частью, начинают жить «самостоятельно», навязываться окружающим и подавлять неосмысленные пласты опыта (в том числе и собственного). И мы можем увидеть в Европе и Америке те аспекты, которые нам близки и понятны (и поэтому считаем их такими же людьми, как и мы). Но они, в силу «фильтров восприятия» – не видят этого у себя. И мы начинаем говорить о разнице. И в рассуждениях об этой разнице ни в коем случае нельзя отождествлять модель с полным комплексом ощущений.

Список использованной литературы.